О материнстве принято говорить как о безусловном счастье. Но рядом с этим чувством живёт переживание, о котором почти не говорят вслух, — прощание с собой прежней. Психолог InTreatment Елена рассказала, как это выглядит изнутри, на первом месяце жизни её ребёнка.
«Когда я только родила дочь, мне не хотелось отходить от неё ни на минуту. Многим, думаю, знакомо это чувство. Запах макушки, от которого кружится голова, эти крохотные ручки и ножки. Я — мама целого нового человека. Мой мир стал другим, и он такой прекрасный. Сколько наполняющих до краёв чувств.
Но вместе с тем было что-то ещё. Я никак не могла понять, что это за червячок, который хочет прогрызть этот идеальный плод. Кажется, всё хорошо, но есть какая-то тень. И она во мне».
В 2010-х в публичный язык начало просачиваться слово matrescence — «перерождение в мать» как отдельный переход в жизни женщины, несущий не только радость, но и потери. Термин ещё в 1970-х предложила антрополог Дана Рафаэль, по аналогии с adolescence, взрослением. Об этом переходе не предупреждают, о нём не принято говорить вслух. Но этот феномен сопровождает каждую женщину, ставшую матерью.
«Одним утром я почувствовала острую необходимость остаться одна. Дочке был месяц. Я отдала её мужу и закрылась в комнате. Комнату заливал солнечный свет, я легла на кровать поближе к распахнутому окну и смотрела на небо. И тут меня прорвало.
Мне стало так невыразимо грустно. Я смотрела, как плывут облака, и горячие слёзы текли по щекам. Было ощущение, что я потеряла друга. Попрощалась с кем-то очень близким. И это была я. Я, которой больше нет, которая больше не повторится. Я, которая не мама. Моё девичество, свобода».
Елена не называет это депрессией, но описывает горевание по важному для неё человеку — по себе, по чему-то навсегда утраченному вместе с рождением дочери.
«Это светлое, но щемящее прощание. Вроде готова шагнуть в новое, но всё равно очень грустно. Тогда, растворяясь в этом небе и будто плывя на облаках, я ясно увидела картину всего своего женского рода. Как одна женщина стоит за другой, старшая за младшей.
Этот ритуал оказался очищающим, освобождающим. Сейчас я удивляюсь, как интуитивно организовала себе пространство погоревать. Как это было важно и своевременно — признать потерю, оплакать и отпустить».
Мы радуемся рождению ребёнка. Празднуем, дарим подарки, делимся фотографиями. Но у нас нет ни названия, ни места, ни ритуала для второй половины этого события — потери, которая возникает одновременно с приобретением. И, кажется, дело тут не только в материнстве.
Мы празднуем приобретение — но у нас нет ритуала, чтобы проститься с прежней собой.
Переходам из одного жизненного этапа в другой в традиционных культурах уделялось особое внимание. Инициация в новый статус считалась событием, которое по-настоящему помогало вступить в новую роль и проститься с предыдущей.
Больше ста лет назад антрополог Арнольд ван Геннеп заметил, что обряды перехода в разных культурах устроены одинаково: человека изолируют от привычной среды и ролей, он проводит время в промежутке между старым и новым собой (уже не ребёнок, ещё не взрослый), а затем его возвращают в общину в новом качестве.
Процесс был устроен так, что в нём всегда находилось место уходящему — роли, статусу и прощанию с прежним собой. Посвящение означало символическую смерть прошлого «я» и рождение нового.
В современной культуре обряд инициации утрачен как практика. Переходы в новый жизненный этап представляются чем-то автоматическим, линейным. Более того, в сегодняшнем мире нет места той части ритуала, в которой мы прощаемся с прошлым:
- Выпускной — но на нём никто не оплакивает конец детства.
- Свадьба — но на ней нет места горю по той свободе, которая уходит вместе с холостой жизнью.
- Проводы на пенсию с тортом — и ни слова о том, что человек только что лишился огромной части своей идентичности, статуса и привычного ритма.
Мы сохранили празднование приобретения и выбросили обряд прощания. В современной гедонистической культуре не принято грустить на «праздниках». Но потеря никуда не исчезает, даже если мы предпочитаем её не замечать. Она остаётся неназванной, у неё нет места, в котором можно её разместить и пережить. Так мы остаёмся с этим один на один. В лучшем случае — интуитивно находим способы отгоревать свою утрату, как это сделала Елена, в худшем — решаем, что с нами что-то не так.
Особенно остро это бьёт по матерям. Когда общество ожидает от женщины исключительно умиления перед крохотными пяточками и запаха макушки, её естественная тоска по свободе и невозвратной юности кажется ей самой чем-то неправильным. «Наверное, я плохая мать», — думает она, вытирая слёзы.
Но эти слёзы — не признак нелюбви к ребёнку. Это здоровая, нормальная скорбь по себе прежней.
Материнство — это приобретение, равного которому, возможно, нет в жизни. Но чтобы всем сердцем обнять эту новую жизнь, нам нужно позволить себе остановиться у распахнутого окна, посмотреть в небо и честно оплакать ту девочку, которой мы больше никогда не будем. Увидеть эту потерю. Дать ей имя. И только после этого — шагнуть в свою новую, взрослую и глубокую роль.
